Сара Ханжарова (xanzhar) wrote in sakharov_talks,
Сара Ханжарова
xanzhar
sakharov_talks

Categories:

15 февраля, доклад Геннадия Шепелева на дискуссии в СЦ "Будущее науки"



Когда мне предложили поучаствовать в сегодняшней дискуссии, я сначала хотел отказаться, а потом, подумав, решил поучаствовать, потому что те высказывания, которые здесь были, они, на мой взгляд, достаточно однобоко показывают ситуацию в науке. Не хочу сказать, что в науке всё хорошо, но, по крайней мере, было бы полезно разобраться, что происходит и почему возникают вот такие последствия. Поэтому, с вашего позволения, я не буду скупо отвечать на те вопросы, которые здесь сформулированы, а пройдусь по тому, что такое наука у нас и какие проблемы возникают и почему.

Начнём с того вопроса, который Михаил Сергеевич поставил, это для чего нужна наука? Первое – это повышение конкурентоспособности экономики, то есть те самые технологии, о которых Михаил Сергеевич как-то говорил, скороговоркой. Это генерация новых знаний, это образование и это экспертиза. То есть, наука должна, по своей сути, обеспечивать взаимодействие: с промышленностью, сама с собой – то есть фундаментальная с прикладной общаться, а также с образованием. Если посмотреть, что при этом происходит, то, по сути, знания обмениваются на деньги. То есть, знания продаются промышленности, знания переходят от одних учёных к другим, и за это они не всегда платят свои деньги, часто это идёт государственное финансирование, из науки в образование тоже какой-то переток возникает. По сути, науку надо воспринимать как некий бизнес по производству знаний. Чтобы заниматься бизнесом, нужны определённые условия, то есть производственные мощности в данном случае, если говорить про науку, это здания, это научное оборудование, это кадры, то есть учёные, это финансовые ресурсы, оборотные средства и нужен менеджмент, который бы всем этим делом руководил и управлял. Ну и если говорить о бизнесе, то для того, чтобы заниматься бизнесом, нужен рынок. Если нет рынка – нет бизнеса.

Давайте посмотрим, какие рынки есть у нашей науки. Первый – это государство, то есть государственное финансирование, которое идёт по различным каналам, через фонды, через федеральные целевые программы, и условно назовём производственные компании, которые оплачивают те технологии, которые им нужны. Масштаб этого рынка, по последним данным, 1,24% ВВП. З них, примерно 65% государственного финансирования и 35% это прочие средства, среди которых не всю сумму составляет бизнес, бизнеса там процентов 20-25. Один из вопросов, который постоянно поднимается, это то, что надо увеличивать объём финансирования науки. И возникает естественный вопрос – за счёт каких источников и как правильно это можно сделать. Для сравнения посмотрим, что у нас происходит в России, что происходит в Штатах, и в Японии. У нас 1,24% ВВП, бюджетные средства 65%, то есть доля в ВВП, которая идёт за счёт бюджета это 0,81%. Все данные приблизительные, поскольку это порядковые оценки. Если кто-то считает, что здесь можно что-то скорректировать, сразу соглашусь. Бизнес мы берём по максимуму, это 0,43%.

В США – 2,6% доля в ВВП, меньше 30% доля бюджетных средств, на самом деле где-то около 25%, но берём оценку по максимуму. 0,8 % ВВП идёт от государства. 70% бизнес, то есть почти 2% ВВП. Япония – 3,44% ВВП, бюджетные средства меньше 20% , берём для оценки 20%, то есть это 0,7% ВВП, 80% бизнес. То есть 2,75 ВВП.

То есть, если посмотреть долю государства, то в России, США и Японии дают сравнимую долю государственного финансирования. Основное различие идёт по внебюджетным деньгам. И различие здесь очень существенное, это разы. То есть, если говорить о возможностях для повышения финансирования науки, то разумный вариант такой же как за рубежом. Надо смотреть, почему в России это поле гораздо меньше, чем в Японии и США.

На мой взгляд, проблема в качестве менеджмента, то есть неумение продать свой товар, то есть знание на «свободном» рынке. То есть там, где не распределение. Где не государство покупает, а нужно доказать свою важность, нужность, полезность. Объём государственного финансирования мало зависит от усилий исследований, он, как правило, принимается из политических соображений в бюджетном процессе, поэтому основная борьба у нас идёт как раз за распределение вот этого ограниченного ресурса. И «качество» менеджмента определяется доступом к бюджетным средствам, о чём мои коллеги уже сегодня говорили. Это также приводит к тому, что независимой оценки качества науки нет, если у вас никто ничего не может не купить, а обязательно купят или распределят по-другому, то та самая независимая экспертиза становится не нужна. Большинству исследователей, которые привыкли работать в такой распределительной системе, вобщем-то и не нужна независимая оценка их труда. И в результате мы имеем снижение количества публикаций, потому что публикация это какая-то возможная оценка, и возникает проблема кадров. Те, кто уже вошёл в систему распределения, естественно, будут держать оборону, а поскольку никто никакой оценки не получает, смены одних людей на других нет, возникает проблема молодёжи, которая не может получить доступа в эту систему, и дальше происходит то, о чём говорил Константин Викторович – это голосование ногами. Как мы дошли до жизни такой?

Здесь численность исследователей в тысячах человек по годам. Видно, что где-то в семидесятые годы, в Советском союзе было резко, в разы нарощено количество исследователей. Если в 60-е годы это было около 350 тысяч, то в 80-е их было почти полтора миллиона, то есть почти в три раза увеличилось количество учёных. Про качество этих учёных, по крайней мере тем, кто работал в это время я думаю, рассказывать не надо. Примерно две трети (это была моя оценка до того, как я эту картинку увидел) держались для того, чтобы работать на овощных складах , на каких-то стройках и так далее. В результате, когда начались подвижки в сторону рыночной экономики, мы достаточно быстро сбросили это количество, и в 90-м году их уже было меньше миллиона, то есть почти в полтора раза резко сократилось количество. И к 2000 их было где-то чуть больше 400 тысяч. Если интересно более подробно, то с 1991 года шла вот такая динамика: основной сброс произошёл к 1994 году, в 1998 ещё где-то в полтора раза, и к 2000 ситуация более или менее повторяет динамику численности населения в Российской Федерации. Вот так это продифференцировано, такие были спады по годам в процентах.

Дальше возникает некий миф, о котором постоянно идёт разговор о том, что у нас идёт демографическая деградация науки. То есть, идёт старение якобы остающихся исследователей за счёт того, что молодёжь уходит. Сеанс чёрной магии с разоблачением. Это данные с семидесятого года, пунктиром это линейный тренд. Видно, что в девяностые годы ситуация была чуть-чуть, на уровне ошибки, даже лучше, то есть происходило снижение среднего возраста. Но, в общем, говорить о каких-то серьёзных скачках по девяностым годам невозможно. То есть, на самом деле мы имеем нормальное старение нации, и, естественно, увеличивается средний возраст работоспособного населения в том числе.

Ещё одна фишка, на которой строится политика – это то, что происходит уход молодёжи из науки. Вот здесь данные с десятилетним периодом, с 1994 по 2004 год. Видно, что произошло существенное сокращение исследователей в возрасте 30-39 и 40-49 лет. И это всё приводит к таким вот интерпретациям. Но здесь надо учитывать то, что за 10 лет все люди становятся ровно на 10 лет старше. Если посмотреть такую вот картинку, где белые столбики – это распределение 1994 года, перенесённое на 10 лет вперёд, то получается интерпретация с точностью до наоборот. Если посмотреть, что происходит в старших возрастах, то здесь видно, что относительное количество 50-59 лет уменьшилось, 60-69 ещё сильнее, 70 лет и старше тоже, а 30-39 лет в относительном соотношении повысилось по отношению к тому что могло бы быть, по сравнению с 94 годом они никуда не уходили, остались бы в науке. Но перешли в другую возрастную категорию. В группе до 29 лет видно, что произошёл достаточно серьёзный рост, поэтому говорить. Что у нас какие-то очень серьёзные подвижки по демографии в науке, по крайней мере, эти данные мне не позволяют.
В чём на самом деле проблема? Это возрастное распределение исполнителей по ФЦП «Исследования и разработки». На самом деле, если взять возрастную структуру населения страны, то эти провалы достаточно чётко следуют за теми провалами, которые есть в возрастной структуре. Поэтому все политические решения которые принимаются, по сути, должны по-другому выстраиваться, исходя из этих данных.

И очень коротко по тем проектам, о которых, по-видимому, говорилось. Это Сколково, мегагранты и так далее. На самом деле было гораздо больше вот этих проектов, начиная с 217-ФЗ, который разрешает создание малы предприятий при научных организациях. На мой взгляд, это вряд ли будет успешным, но, по крайней мере, это движение в правильном направлении. Это возможность проводить коммерциализацию тех разработок, которые создаются научными организациями и немножко подвигать к тому, чтобы ученее начали как-то оценивать свой труд, не с точки зрения, сколько им выдали денег, а сколько они смогли заработать, продавая результаты своего труда.

Постановление 218, это стимулирование кооперации вузов с производственными компаниями. Тоже, на мой взгляд, достаточно правильное решение, вот Михаил Сергеевич сказал, что нет у нас потребностей в технологии, но данные по этому конкурсу говорят о том, что и здесь не всё так просто. На конкурс пришло больше 800 компаний, примерно 750 уникальных компаний, которые подавали проекты. Соответственно, деньги, которые они предлагали в качестве внебюджета, очень здорово могли бы скорректировать (если бы все эти проекты были бы профинансированы) то соотношение, о котором я говори в начале. То есть, повысить как раз долю внебюджетного финансирования.

Постановление 219 – Развитие инновационной инфраструктуры вуза, это в том же примерно направлении, то есть стимулирование вузов на продажу своего интеллектуального продукта.
Постановление 220 – это привлечение ведущих учёных и мегагранты,
Сколково – здесь, на мой взгляд, попытка ухода, на мой взгляд, неосознанного, а также попытка привлечь на нашу землю зарубежного опыта по созданию стартапов, по коммерциализации и так далее. Не уверен, что зарубежный опыт у нас хорошо приживётся, потому что, к сожалению, те советчики, которые к нам приезжают, и те высказывания, которые были здесь процитированы, показывают, что заинтересованность зарубежных консультантов остаточно однобока. И то, что вузы не соглашаются с теми подходами, то есть финансирование людей, а не учреждений, можно здесь спорить. Если вы финансируете отдельных людей, а потом эти люди уезжают за границу, как это часто происходит, то вместе с этими людьми уезжают и достаточно серьёзные знания. Хорошо это или плохо, можно обсуждать, смотря какие люди и какие знания. Не звучала программа инновационного развития компаний с государственным участием. Здесь мы тоже имеем, как написано в журнале «Эксперт» в 2008 году «принуждение к инновациям». Принуждать к чему бы то ни было, на мой взгляд дело бесперспективное, но, тем не менее, в процессе принуждения, возникают уже достаточно разумные контакты учёных с этими производственными компаниями.

Я, участвуя сейчас в этих разговорах, могу сказать, что деньги есть и есть желание их тратить , нет информации на что тратить. То есть это опять вопрос менеджмента науки. Не говорят учёные, что они производят тем, кто готов за это заплатить. Ещё одна инициатива последнего времени – это технологические платформы, то есть площадки для общения науки, бизнеса и государства. Это тоже возможность донести друг до друга свою информацию, о потребностях, в возможностях, которые есть в науке. Ну, я бы здесь не сбрасывал ещё и традиционные документы, которые тоже Михаил Сергеевич здесь попинал ногами. Это исследования и разработки и научно-педагогические карты. Там есть достаточно серьёзные, на мой взгляд, результаты, о которых, может быть, коллеги не знают, поэтому я посвящу этому ещё полминуты. Это фактический объём произведённой продукции по тем разработкам, которые финансировались в рамках программы «исследования и разработки». Вот на 2010 год у меня совершенно неожиданно 38 миллиардов рублей при объёме бюджетного финансирования в этом году в 6,62 миллиарда рублей. Соответственно, те налоговые отчисления, которые были в этом году получены, больше, чем бюджетные средства, которые были в рамках этой программы, суммарный объём больше, чем сумма, потраченная на программу.
И немножко про молодёжь – вот результаты по программе «Научные кадры». Здесь сравниваются более или менее одинаковые по объёмам финансирования программы, и видно, что патентов больше всех подают молодые учёные, то есть это хороший знак, который показывает, что молодёжь пытается реализовать себя не только в научном плане, но и также, может быть и в коммерческом.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments